Кофе не мешал ему засыпать; к тому же он воспользуется случаем и наведет порядок: жена даже не поставила кастрюли на место. За это Иона тоже на нее не сердился. С тех пор как он женился, в доме стало грязнее, чем когда он жил один и почти все делал сам. При ней он не осмеливался поддерживать чистоту, боясь, что она сочтет это за упрек, но когда ее не было, он всегда что-нибудь прибирал. Сегодня, например, это была сковородка: Джина не удосужилась ее помыть, и она пахла селедкой.

На церкви Сент-Сесиль — за рынком, на углу Буржской улицы, — пробило полночь. Как обычно, он прикинул: кино кончилось в половине двенадцатого, минут за двадцать Реверди доберутся до улицы Двух Мостов, быть может, немного поболтают с Джиной. Раньше половины первого она не вернется. Он оставил гореть лампу внизу и поднялся наверх, спрашивая себя, есть ли у жены ключ. Он не помнил, чтобы она держала его в руке. У нее вошло уже в привычку бросать его в сумку в последний момент.

В случае чего он просто спустится и откроет ей, благо все равно не спит. Потолок в их комнате был низкий, с толстой балкой посередине, выкрашенной в белый цвет: под ней стояла кровать орехового дерева, рядом — двухстворчатый зеркальный шкаф, который они купили на распродаже с аукциона. Даже сюда доходил запах старых книг, смешанный с запахами кухни — в этот вечер с селедочным.

Иона разделся, надел пижаму и почистил зубы. Через окно, выходившее во двор, был виден двор Шена, окна Палестри, родителей Джины. Как все на рынке, они вставали рано, свет был только в окошке Фредо, брата Джины. Может, он только вернулся из кино? Это был шалопай с заросшим волосами лбом и густыми бровями; он вечно смотрел на Иону так, словно не мог простить, что тот женился на его сестре.

В половине первого Джины еще не было, и Мильк лежал, грустно и терпеливо глядя сквозь очки в потолок.

Пока что он не беспокоился. Могло случиться — так уже бывало, — что она вообще не придет: однажды она отсутствовала три дня.