Джипы не было. Джина все не шла.

Мильк, видимо, задремал, потому что не заметил, как ночь перешла в день. Сначала была тьма, пронизанная огнями рынка, потом он вдруг увидел солнце — в комнате и на постели.

Неуверенной рукой он ощупал постель рядом с собой: там было пусто. Обычно тело у Джины было горячим, она спала, свернувшись калачиком; от нее сильно пахло женщиной. Порой во сне она резко поворачивалась, закидывала бедро на бедро Ионы и сжимала его, дыша все порывистей.

Он решил пока не спускаться, не вставать раньше времени — пусть все идет как обычно. Ему не спалось, и чтобы занять чем-то голову, он продолжал прислушиваться к звукам рынка с тем же вниманием, с каким изучал марки.

Он тоже был почти местный. Правда, не совсем. Не как другие. Тем не менее по утрам его окликали с такой же добродушной фамильярностью, как остальных, и у него тоже было свое место за стойкой у Ле Бука.

Дважды он расслышал голос мясника Анселя: сначала тот спорил с человеком, доставлявшим ему говядину, потом ругался из-за каких-то баранов. Бакалея Шена, находившаяся рядом, открывалась позже; следующий дом принадлежал Палестри.

Анджела, мать Джины, уже работала. Торговлей занималась она. Луиджи, ее муж, был славный малый, но любил выпить. Чтобы его занять, ему купили велосипед с коляской, и он доставлял на нем продукты — не только для их собственной лавки, но и рыночным торговцам, не имевшим своего транспорта. Это его унижало, но виду он не подавал. С одной стороны, радовался, что может целыми днями не бывать дома и пить сколько вздумается. С другой стороны, не обманывался, понимая, что с ним не считаются, что настоящий глава семьи не он, и поэтому пил еще больше.

Что оставалось Анджеле? Иона задавал себе этот вопрос, но ответа не находил.

Джина не уважала отца. Когда он заходил к ней между ездками, она ставила на стол бутылку вина, стакан и говорила: